Skip to content

Питер Мейл, «Хороший год»

Июнь 5, 2011

Пустенькая книжечка про извечную пасторальную мечту горожанина: получить внезапно имение в наследство, а вместе с ним и комплект под названием «новая жизнь», куда входит и приятное общество с Настоящими Людьми, и какое-нибудь простое дело, которое непременно нужно делать своими руками, и себя самого, обновленного, проявившего все лучшие качества.

С одной стороны, ну да, так оно и есть: простой режим, много воздуха и иной ритм дел действительно формируют характер, помогая ему проявиться в полной мере (завершая взросление).
Но с другой, лишь читать об этом, а не делать — в этом есть что-то неправильное, не так ли? И уповать на этого бога из машины как-то странновато. Ты всегда ты, что в городе, что в деревне. И «новую жизнь» фиг начнешь, ты уже живешь одну.

А в целом, да, приятно прочитать такую книжку в летний выходной. Но можно и не читать.

Пара цитат, которые я, работавшая в винном журнале (и ничерта не отличавшая на дегустациях: ну кислятина и кислятина, в самом деле), очень оценила:

«По мере того как будущие дегустаторы переходили от одной бутылки к другой, третьей, описания впечатлений становились все причудливее. Что только там не упоминалось: трюфели и гиацинты, сено и влажная кожа, отсыревший твид, мех ласки, заячье брюшко, старый ковер, носки долгой выдержки. Возник и музыкальный образ: про одно вино было сказано, что его долгое послевкусие напоминает финальные аккорды рахманиновской Симфонии №2 (Адажио).
Как ни странно, никто ни словом не упомянул основу любого вина — видимо, потому, что виноград, при всех его явных достоинствах и несомненной важности, считается недостаточно экзотическим и, следовательно, не заслуживает чести войти в лексикон истинных ценителей вин».

«Задумано хитро. Если это дельце провернуть, можно огрести целое состояние. Лучшие вина Люберона продаются по двадцать-двадцать пять долларов за бутылку. А шлепните на нее этикетку со словом «Бордо», объявите вино престижным и эксклюзивным, сочините ему целую историю — и цены станут заоблачными.

Кристи покачала головой:
— Люди все равно разберутся. Не такие они дураки.

— Не стоит обольщаться, — вступил Чарли. — Иначе тебя ждет неприятный сюрприз. Это же виноторговля, не забывай. Новое платье короля, спрятанное в бутылке».

И прекрасное про ссору, девушка ярится и гневно перечисляет претензии —

«…Но Макс был уже недосягаем за непробиваемой броней холодной снисходительности — к такой защите англичанин частенько прибегает, спасаясь от вспышек бурных чувств, особенно если их проявляют женщины и иностранцы. Что может вызвать большую ярость у девушки, которая рвется в бой?»

Ничего! Она в эту английскую ледышку, к слову, сковородкой запустила. И после этого у них все пошло на лад.

А это Муми-тролль и зима наоборот:

«Работа была тяжелая, грязная, мышцы ныли от непривычной нагрузки, и к семи часам он устал так, как давно не уставал. Налив себе бокал вина, он присел на край bassin и стал глядеть, как солнце медленно клонится к западу, а в небе вспыхивает огненно-розовое с лиловым отливом зарево».

(«Муми-тролль закрыл глаза и попытался вспомнить, как это было, когда море, покрытое льдом, сливалось с темным небом»)

Фрэнсин Паскаль, «Школа в Ласковой Долине»

Апрель 11, 2011

Услышала недавно выражение «впадать в сладкие состояния», и — оно отлично отражает те моменты, когда особенно тянет на подобные произведения. Что-то не в порядке, неврозы обостряются, хочется безопасности, и в ход идут привычные «конфеты». Сериалы с давно знакомыми героями, читаные-перечитаные книги, а то и вовсе — как в этом случае — детские, то есть дважды обжитые. Когда тебе гарантирован комфорт, обложенность ватой, замкнутость, когда мир статичен и в нем ничего нового — а значит, угрожающего — не произойдет. Ну и вот, эти книжки — сериал и есть, своего рода Беверли-Хиллз на бумаге, истории про двух близняшек, мало-помалу взрослеющих, и их школьных друзей — и я перечитала их все. Перед глазами снова было лето, каникулы, Волга, песок на страницах, моя подруга Ольга и я, и мы обе хотим быть Джессикой, конечно.
И нет, я не собираюсь себя больше за это ругать; это ресурс — и берется он ровно в тех дозах, в которых он необходим. А потом начинает тошнить, и прекращаешь в один миг.

Сами по себе книжки, конечно, смешные, где-то до чертиков наивные (про плохого парня — «она открыла коробку и увидела, что там лежат все виды наркотиков!»), где-то пошлые — все эти описания главных героинь-близняшек, идеальных, как кукла Барби, блондинок; все для того, чтобы девочкам хотелось на них походить. Но под этим соусом подаются проблемы — настоящие и живые, и решения их даются ясно и четко. Это хорошие, чрезвычайно дельные в плане подростковой психологии истории про то, как важно быть честным, как не терять себя. Нравственные книжки, если чуть дальше обложки взглянуть, «воспитание чувств» как оно есть. Примерно это мы стараемся в нашем журналике для девочек делать — и я считаю, что это важное дело. (При этом многие видят только обложку — и обвиняют в развращении молодежи, не читая; ну да это как всегда).

А еще тут вовсю эксплуатируется давняя мечта многих девочек — иметь сестру-близнеца. Я мечтала, да!

А здесь хороший текст про советскую, дурнейше написанную литературу, и те же самые сладкие залипания в пространства, где все ясно и по линеечке. Очень, очень мне это близко. И эти книжки тоже написаны (и переведены, это прямо видно) чрезвычайно плохо, убогим, бедным языком — но почему-то это совершенно не мешает получать от них максимум ровно того сорта удовольствия, о котором я написала в начале.

Ну и немного цитат положу, чтобы вы понимали, о чем речь. Собственно, об этом на разный манер и Нарушевич, и женские журналы, и старые мудрые бабушки. Язык как-то легко прощаешь.

«Ты так стараешься быть кем-то, кем, по-твоему, ты должна быть, что даже не знаешь, какая ты есть на самом деле».

«Она ни с того ни с сего решила, что в семье ее любят не так сильно, как Элизабет. От этого она просто сходила с ума! Еще бы: у Элизабет всякая работа идет как по маслу, никаких срывов, а у нее, Джессики, – сплошные неприятности. В конце концов девушка убедила себя, что ее вообще никто не любит. Больше она никогда не будет вести себя так глупо. Угораздило же ее так потерять веру в себя! Слов нет, сестра у нее умница, но Джессика хотела оставаться только самой собой».

«Да что это с Диди в последнее время? Что бы он для нее ни делал – все ей было мало. Если они вместе проводили вечер, то почти полвечера она жаловалась на его занятость. Можно подумать, у него обязанность такая – все время ее утешать и оправдываться».

«И вот теперь, когда они оставались вместе, у нее была только одна тема для разговоров – он. В былые времена она любила отстаивать свою точку зрения в споре и ни за что не позволяла ему просто увильнуть от него. Сейчас же она соглашалась с каждым его словом, просто в рот ему смотрела. И это начинало действовать ему на нервы».

«Билл никогда прежде не чувствовал себя таким обескураженным. Да, он любил Диди, но она неожиданно стала для него обузой. Он хотел снова видеть ее счастливой, чтобы она снова занималась тем, что ей интересно. Пусть у нее будут свои увлечения, отличные от его собственных».

«В глубине души юноша чувствовал себя виноватым, потому что ему не давала покоя мысль, подходят ли они теперь друг другу: ведь он очень высоко ценил свое свободное время (его было так мало!). Сделать бы так, чтобы ему опять стало с подругой легко и свободно!
Жалко было смотреть, вспоминал он позже, как обрадовалась Диди его предложению – ну вылитый щенок, замахавший от радости хвостом. Нет, это совсем не та, полная жизни и уверенная в себе девчонка, в которую он влюбился несколько месяцев назад».

«Может, ей нужно знать себе цену, а самое главное – быть самой собой, держаться более независимо. «Иначе, – решила Элизабет, – Билл не вернется. Более того, она вообще никогда не будет счастлива – ни сама по себе, ни с человеком, которого любит. Диди должна научиться ценить свои таланты и полагаться на саму себя».

«Казалось, ее расколдовали, и она снова была самой собой».

«Но что мешало нам поговорить?» – задумалась Диди и осознала: она сама избегала этого разговора, боясь разочаровать подругу.
«Но разве хороший друг может разочароваться в тебе? – она покачала головой. – я, похоже, тогда совсем свихнулась!»

«Отдать всю себя без остатка – даже такому потрясающему парню, как Билл, – до этого она больше никогда не дойдет. В жизни непременно должно оставаться что-то сокровенное, свое».

«Как же все-таки трудно быть с любимым человеком и не терять при этом голову!»

Вильям Похлебкин, «Моя кухня и мое меню»

Март 25, 2011

Перечитала, и в который раз скажу: до чего же он котик. И был бы прекрасным блоггером, запальчивым, горячным. Чего стоит пассаж про безвинно загубленную нототению!

«Никакой просветительно-кулинарной работы с населением о том, что и как можно готовить из этой рыбы, к сожалению, не велось. И период, который мог стать началом нового расцвета русской рыбной кулинарии, прошел даром, не оставив в бездарных, обленившихся и забывших свои национальные традиции, равнодушных ко всему массах ни малейшего следа. Превосходное, первосортное пищевое сырье тухло и гнило, затем привычно списывалось в мусор, захламляло мусоропроводы и городские свалки, распространяя зловоние и вызывая новые приступы недовольства ленивого народа «этой проклятой тухлой рыбой».

Но покупать своевременно свежую рыбу, терпеливо готовить из нее вкусные блюда население упорно не хотело. Придиралось ко всему: к необычной форме и внешнему виду (почему круглая или очень длинная — это о солнечнике и рыбе-сабле), к цвету (почему такая черная — это об угольной рыбе), и особенно к «колючкам», отказываясь разделывать всякую морскую рыбу с острыми плавниками и с жесткой кожей. То, что плавники надо было отрезать ножницами (быстро и удобно!), и то, что кожу у морской рыбы надо обязательно снимать, никак не хотели понять и исполнять, предпочитая вовсе отворачиваться от незнакомого продукта.

Так, по тупости и безграмотности, по лености и упрямству населения был упущен редкий исторический шанс возрождения русской рыбной кулинарии и рыбного русского стола».

И как он доказывает — филигранно, яростно и точно — свои идеи, отстаивает их, борется против опрощения, осквернения, все как в любой науке. Гениальный ученый. Просветитель, не гурман в прямом смысле этого слова, а вдохновленный просветитель, стремящийся рассказать, как это круто и здорово — расширять свои же собственные горизонты:

«…они доставляют радостное, неожиданное кулинарное переживание, их занятно готовить, а это помогает, когда нужно, менять настроение, придавая дополнительный импульс жизни, вселяя уверенность и интерес к будущему».

Но чудовищно больно читать, как он, небогатый человек из середины девяностых, описывает свой быт, и хочется ему помочь хоть отсюда.
Вот такое, например:

«Самое ошибочное заблуждение, что в голодное время надо есть плохую и невкусную пищу. Как раз наоборот, когда еды мало, надо, чтоб вся она была как можно вкуснее и доброкачественнее.

Другое дело, что так не делают, что этому сопротивляются те, кто сбагривает как раз беднякам самое худшее по качеству, а бедняки с этим вполне соглашаются. На самом деле можно поступать по-другому, если, конечно, обладать кулинарной грамотностью. Приведу совсем конкретный пример. У меня в кармане всего 10— 15 рублей. Что можно купить на них сейчас, когда паршивый пирожок на рынке стоит чуть ли не 10 рублей? Но я не покупаю разную гадость. Я подхожу к продавцу красной рыбы и прошу отрезать мне ровно 50 граммов от семги стоимостью 130 руб. за кг. Это обходится мне в 6 руб. 50 коп. — ломтик величиной с ладонь, толщиной в 4 мм. Небольшая луковица и пучок петрушки — еще 1 руб., а 100 граммов сливочного масла — 3 руб. 10 коп. Итого на существенную еду я истратил 10 руб. 50 коп.

От 15 руб. остается еще 4 руб. 50 коп. Я покупаю хлеб (зерновой) или полбуханки черного (соответственно — 1 руб. 80 коп. или 1 руб. 40 коп.) и 100 граммов мармелада фабрики «Ударница» (1 руб. 80 коп. или 2 руб. 10 коп.), то есть трачу еще максимум 3 руб. 90 коп., а в общей сложности все обходится в 14 руб. 50 коп.

Дома есть еще картошка и чай. Я прихожу и устраиваю себе маленький «пир»: отвариваю картошку, густо сдабриваю ее луком, петрушкой и жирно намазываю 5-6 кусочков хлеба сливочным маслом. Все это ем с нежной, вкусной, свежей малосольной семгой, а затем запиваю густым ароматным чаем, сопровождая его мармеладом. Ведь на 100 граммов приходится целых 6 мармеладин. А мой сосед, не желая возиться и делать какие-либо усилия, покупает на те же самые деньги буханку черняшки за 3 руб. и 200-250 граммов самого дешевого сервелата за 46-49 руб. кг и ест их всухомятку.

Наедается он «досыта». Потом ищет, у кого бы стрельнуть на бутылку пива. И клянет судьбу, что ему не хватает на пол-литра, а вот «некоторые» хлеб с маслом едят! Каждому, как говорится, свое».

Но зато эту же цитату можно целиком приводить в сообщество Takzdorovo — на реплики из серии «конееечно, вкусно и здорово питаться — это нам недоступно, это дорого!»


Ну и технические объявления:

1. Сделала блогу почтовую подписку, см меню справа; теперь, если вы не пользуетесь RSS, все равно можно следить за обновлениями. В Piterdays у меня давно такая система, а тут забыла.

2. Буду записывать вразнобой все прочитанное — и за прошлый год, и свежее — а то с этим маниакальным «подряд» я никогда ничего не опубликую.

3. Если вы не подписаны ни на RSS, ни на почтовые уведомления, а читаете блог по старинке, открывая его в браузере, и видите, что записи давно не обновлялись — пролистайте вниз. Возможно, там кипит жизнь, просто даты старые.

Софи Кинселла, «Богиня на кухне»

Март 14, 2011

Ничего в этой книжке особенного нету — но в нынешнем марте я читала именно вот такие, формата «ничего особенного», книжки.

Это практически «Есть, молиться, любить», только про карьеру. Таких книжек сейчас много пишут, и я понимаю причину: мы и правда слишком разогнаны. И да, можно тысячу раз понимать, что надо замедлиться, надо притормозить, ощутить вкус, а не заглатывать, не жуя, блаблабла; но такие простые истины хоть сколько раз повторяй, пока не прочувствуешь сам — не усвоишь. Скажем, одновременно с чтением этой книжки я внезапно поняла, что если даже я могу что-то делать — like, писать статьи и посты — я это делать не обязана. Ну, просто потому, что энергию нужно пополнять. А пополняю я ее иначе. И да, в том числе мытьем полов и приготовлением обеда. Мы все сто раз читали и писали это, да? И я тоже. Но осознания не происходило.

Тут героиня после краха карьеры постигает ритм жизни опять-таки через кулинарию.
Да, потому так популярны сейчас и кулинарные книги, и кулинарные блоги, и кулинарная тема вообще (та же «Есть-молиться», «Джули и Джулия», а чуть раньше — «Шоколад»): чтобы войти с собой в контакт, нужно задействовать все пять чувств, а самое простое (и самое насыщенное) — еда. И вкус, и прикосновения, и то материальное, что ты делаешь сама, создаешь, производишь.

Очень четкое описание, как героиня движется от страха и гордыни, от отгораживания себя от всего мира, от «я не могу никого просить о помощи, я должна быть на высоте» — к нахождению своего места, к балансу. Ты не выше и не ниже, ты на месте, ты чего-то не знаешь, чему-то учишься, и люди вокруг — точно такая же часть твоей жизни, что и ты сама, а не «досадная помеха».

«Я поставила на листке дату, написала: «Кулинарный урок №1», подчеркнула строчку.
Айрис покачала головой.
— Саманта, ничего записывать не понадобится. Готовка — это не записи. Это вкус. Запах. Умение чувствовать пищу.
— Понятно. — Надо запомнить. Я быстро сняла с ручки колпачок и записала: «Готовка = вкус, запах, чувство итд». Потом надела колпачок обратно.
Айрис недоверчиво поглядела на меня, затем решительно забрала ручку и записную книжку».

Учиться простым вещам — очень даже умея вещи «сложные», интеллектуальные. Глажка и готовка, наведение чистоты и прочее земное — то, что делать вроде как и ни к чему, то, что в нашем мире принято отдавать на аутсорс, “приходящей тетеньке-уборщице». Только вот силы, ресурс для собственного баланса находится и в этой работе тоже. А мы его теряем.
И в один миг к этому каналу энергии сложно вернуться, как и героине: по щелчку пальцев это не происходит. Если ты давно отказывался от своих чувств, блокировал их, они остаются «не подключены».
Но продолжать все равно стоит.

Бебистепс для выхода из пике:
«- Не корите себя за то, что не знаете ответов на все вопросы. Мы далеко не всегда знаем, кто мы такие. Вам не нужна большая картинка, не нужна большая цель. Порой вполне достаточно знать, что будешь делать через пару минут.
Некоторое время я молчала, впитывая в себя ее слова, как холодную воду в жаркий день.
— И что я буду делать в ближайшую пару минут? — спросила я наконец, передернув плечами.
— Поможете мне очистить бобы для обеда».

Встреча с бывшими коллегами:
«- Работы много. На прошлой неделе записали дополнительно к оплате шестьдесят шесть часов. Две ночные смены.
— А у меня три, — сообщила другая. Тон был небрежный, но я видела, что она гордится сообой. А под глазами вон какие тени. Я что, тоже так выглядела? Бледной, замученной, напряженной?»

И главное испытание — испытание на систему ценностей, если твои бывшие суперкрутые чуваки сморщат нос от твоего нынешнего положения, если твоя собственная гордыня сперва метнется за ними — что в итоге ты выберешь? Будешь ли по-прежнему чувствовать себя счастливой? Если да, то урок пройден.

Мы сводим себя к функции, к продвижению по службе, к статусу, к деньгам, к значимости (да, я тоже думала, что меня, фрилансера, такой подход не касается. Касается. Просто выражается в другом.) К тому, что право быть нужно заслуживать. Постоянный поиск «лайков».

«Вот только как быть со всем остальным? Со всеми теми маленькими радостями, о существовании которых я и не подозревала несколько недель назад? Со свежим воздухом? Со свободными вечерами? С выходными в моем полном распоряжении? С посиделками в пабе после рабочего дня, с сидром, с дружеской болтовней, с блаженным бездельем, с жизнью, лишенной постоянных забот и тревог?»

«Только потому, что я не желаю пользоваться своим образованием, только потому, что я не сижу в офисе, моя жизнь должна считаться потраченной впустую? Гай, я счастлива! Я радуюсь жизни, как никогда ей не радовалась».

И — да, безусловно, нужно выходить из зоны комфорта, чтобы чего-то добиться. Но самое важное для женщины — добиться баланса. Покоя. Быть счастливой. Будучи счастливой, ты даешь себе и близким — в конечном итоге, миру вокруг — гораздо больше, чем убиваясь на какой бы то ни было деятельности.

«Из всего, что произошло со мной в последнее время, я твердо усвоила одно: не существует такой штуки, как величайшая ошибка в жизни. Невозможно разрушить жизнь. Потому что, как выяснилось, жизнь — материя весьма упругая».

Агата Кристи, «Бремя любви»

Июль 11, 2010

Да-да, снова мисс Агата, так получилось.

Еще одна книга не из серии Марпл. Как и все остальные, чудесная.
Такое чувство, что Агата писала это в соавторстве с Нарушевичем (все правильные вещи на свете — об одном и том же, да): она о том, как женщине сложно принимать любовь (служить-то, давать любовь — легко, будто само идет). И что именно этому и стоит учиться.
Внешне это может проявляться по-разному; и «мужиков нету приличных» — это тоже неумение принимать. Гордыня и самоуничижение всегда рука об руку.

Перестань планировать и беспокоиться, живи.

«- Уж эти женщины! — воскликнул он. — Беда с вами, вы столько хлопочете! Кто может знать, что разумно, а что нет? Если юная Ширли отправится в Лондон, подцепит египетского студента и принесет в Белбери шоколадного ребенка, ты скажешь, что это твоя вина, хотя вина полностью Ширли и отчасти — египетского студента. А если она выучится, поступит на работу и выйдет замуж за своего босса, ты скажешь, что ты была права. И то и другое — чушь! Ты не можешь устроить жизнь за другого. Есть у Ширли разум или нет — покажет время. В этом твоя беда, Лаура: ты слишком серьезно воспринимаешь жизнь. Это беда всех женщин».

(И тут, конечно, можно поспорить насчет ответственности и безответственности, порхания VS долга, но фишка в том, что тревожность к ответственности никак не относится. Делай что правильно и успокой свой ум насчет последствий. Непривязанность к плодам трудов, да. Непривязанность к плодам)

«- Вы не понимаете. Мне нестерпима мысль, что Ширли запутается в жизни и будет несчастна.
— Чепуха, — взорвался Болдок. — Что из того, что Ширли будет несчастна? Такова участь большинства людей. Тебе дано быть несчастным в этом мире, как дано все остальное. Имей мужество пройти эту жизнь, мужество и веселое сердце».

«Отсутствие эгоизма в женщине может быть столь же губительно, как тяжелая рука для кондитера».

И вечный урок вечным ДБД, а также «я не крашу губы, потому что я духовная»:

«– Чертополох и бузина! – взревел Болдок. – Ты ведь женщина! Симпатичная, абсолютно нормальная женщина. Или ненормальная? Как ты реагируешь, когда мужчина пытается тебя поцеловать?
– Они не часто пытаются, – сказала Лаура.
– А почему, черт возьми? Потому что ты для этого ничего не делаешь. Он погрозил ей пальцем. – Ты все время думаешь не о том. Вот ты стоишь – в аккуратном жакетике с юбкой, такая милая и скромная, что тебя похвалила бы моя мама! Почему ты не красишь губы под цвет почтового ящика, не покрываешь лаком ногти им под цвет?
Лаура вытаращила глаза.
– Вы же говорили, что терпеть не можете красные ногти и помаду!
– Конечно, я их терпеть не могу. Но мне семьдесят девять. Для меня они – символ, знак, что ты вышла на ярмарку жизни и готова играть в игры Природы. Вроде призыва к самцу – вот что это такое. Послушай, Лаура, ты не предмет всеобщего желания, ты не размахиваешь знаменем собственной женственности с таким видом, будто это у тебя само получается, как делают некоторые женщины. Если ты ничего этого не делаешь, то может клюнуть на тебя только такой мужчина, у которого хватит ума понять, что ты – его женщина. Но это само собой не случится. Тебе придется пошевелиться. Придется вспомнить, что ты женщина, сыграть роль женщины и поискать своего мужчину.
– Дорогой мой Болди, я обожаю ваши лекции, но я всегда была безнадежно заурядной.
– Значит, ты хочешь остаться старой девой?
Лаура слегка покраснела.
– Нет, конечно, просто я думаю, что вряд ли выйду замуж.
– Пораженчество! – взревел Болдок.
– Нет, что вы. Просто мне кажется невероятным, чтобы кто-то мог в меня влюбиться.
– Мужчины могут влюбиться во что попало, – невежливо сказал Болдок. В женщину с заячьей губой, с прыщами, выступающей челюстью, тупой башкой и просто в кретинку! Половина твоих знакомых замужних дам таковы!
Нет, юная Лаура, ты не хочешь утруждать себя! Ты хочешь любить – а не быть любимой, – и не скажу чтобы ты в этом не преуспела. Быть любимой – это тяжелая ноша!»

И да, выйти за скобки и сказать, что «все это не для меня» — самый простой способ.

«- В некотором роде так же важна еда — без нее нельзя жить, но пока вы нормально питаетесь, еда почти не занимает ваши мысли. Так и счастье — оно способствует росту, оно великий учитель, но оно не является целью жизни и само по себе не удовлетворяет человека».

И — мужская часть. Про бывшего проповедника, которого оставил дар говорить так, чтобы вести за собой толпы.
Для меня это самая прекрасная книжка Агаты, пришедшая мне ровно в соответствующие размышления (впрочем, это всегда так).
Женский и мужской путь познания Бога, диалог с Ним. Умствования и попытки быть больше, чем ты есть, попытки стать всем для другого человека. Разные проявления гордыни.
И смиренное, спокойное признание — своей слабости. Своей уязвимости. Своей, да, нужды в любви и заботе. Признание, что не умеешь важного, нужного твоей душе. И готовность учиться. Будучи рядом друг с другом и помогая друг другу. Самое болезненное — и есть самое важное. А счастье не цель.

«- Богу мы не причиняем боли.
— Но он может причинить ее нам.
— Что вы, это мы сами причиняем боль друг другу — и себе.
— А Бога делаем козлом отпущения?
— Он всегда им был. Он несет наше бремя — бремя наших мятежей, нашей ненависти, да и нашей любви».
Как старший.

«- Сочувствие — и вера, — серьезно сказал Уайлдинг. — Верить в лучшее в человеке — значит вызвать это лучшее к жизни. Люди отзываются на веру в них. Я в этом неоднократно убеждался.
— И по-прежнему убеждены?
Уайлдинг вздрогнул, будто задели его больное место.
Вы можете водить рукой ребенка по листу бумаги, но когда вы отпустите руку, ребенку все равно придется учиться писать самому. Ваши усилия могут только задержать развитие.
— Вы пытаетесь разрушить мою веру в человека?
Ллевелин с улыбкой ответил:
— Я прошу вас иметь жалость к человеческой натуре.
— Побуждать людей проявлять лучшее…
— Значит заставлять их жить по очень высоким стандартам, стараться жить сообразно вашим ожиданиям, значит быть в постоянном напряжении. А излишнее напряжение приводит к коллапсу.
— Так что же, рассчитывать на худшее в людях? — язвительно спросил Уайлдинг.
— Приходится признать такую возможность.
— И это говорит служитель религии!
Ллевелин улыбнулся.
— Христос сказал Петру, что тот предаст его трижды, прежде чем прокричит петух. Он знал слабость Петра лучше, чем знал это сам Петр, но любил его от этого не меньше».

Вот это вечное — да, стремиться к лучшему, но не казнить себя. Прощать. Принимать целиком, понимать, что все это — только способ вести тебя. Нет греха, нет наказания. Есть урок. Всегда урок. Не за что-то — для чего-то.
И не из-за чего тревожиться.

«Ллевеллин в задумчивости смотрел на него.
– Из того, как вы это говорите, я заключаю, что вы неверующий?
– Не знаю, просто не знаю. В некотором роде верю.
Хочу верить… Я безусловно верю в положительные качества людей: доброту, помощь падшим, честность, способность прощать.
Ллевеллин помолчал.
– Добродетельная Жизнь. Добродетельный Человек.
Да, это легче, чем прийти к признанию Бога. Признать Бога – это трудно и страшно. Но еще страшнее выдержать признание Богом тебя.
– Страшнее?
Ллевеллин неожиданно улыбнулся.
– Это напугало Иова.[8] Он, бедняга, понятия не имел, что его ждет. В мире закона и порядка, поощрений и наказаний, распределяемых Всевышним в зависимости от заслуг, он был выделен. (Почему? Этого мы не знаем.
Было ли ему нечто дано авансом? Некая врожденная сила восприятия?) Во всяком случае, другие продолжали получать поощрения и наказания, а Иов вступил в то, что казалось ему новым измерением. После достопохвальной жизни его не вознаградили стадами овец и верблюдов – наоборот, ему пришлось претерпеть неописуемые страдания, потерять веру и увидеть, как от него отвернулись друзья. Он должен был выдержать ураган. И вот, избранный для страданий, он смог услышать глас Божий. Ради чего все это? Ради того, чтобы он признал, что Бог есть. «Будь спокоен и знай, что я Бог». Ужасающее переживание. Этот человек достиг высшего пика. Но продолжаться долго это не могло. Конечно, трудно было об этом рассказывать, потому что нет нужных слов и невозможно духовное событие выразить в земных понятиях. И тот, кто дописал Книгу Иова до конца, так и не сумел понять, про что она; но он сочинил счастливый и высоконравственный конец, согласно обычаю того времени, и это было очень разумно с его стороны.
Ллевеллин помолчал.
– Так что, когда вы говорите, что я избрал трибуну, потому что мог сделать больше добра и обратить большее число людей, вы страшно далеки от правды. Обращение людей не измеряется количественно, а «делать добро» выражение, не имеющее смысла. Что значит делать добро? Сжигать людей на кострах, дабы спасти их души? Возможно. Сжигать ведьм живьем как олицетворение зла? Для этого еще больше оснований. Поднимать уровень жизни обездоленных? Сейчас мы считаем, что важно это. Бороться против жестокости и несправедливости?
– С этим-то вы согласны?
– Я веду к тому, что ее это – проблемы человеческого поведения. Что хорошо? Что плохо? Что правильно? Мы люди, и мы должны иметь ответы на эти вопросы ради лучшей жизни в этом мире. Но все это не имеет ни малейшего отношения к духовному опыту».

И вот оно, счастье служения.
«Я не знал, что буду говорить. Я не думал, не рассуждал о своей вере. Слова были у меня в голове. Иногда они опережали меня, и мне приходилось говорить быстрее, чтобы не упустить их. Не могу передать, что это было. Если сказать, что пламя и мед — вас это устроит? Пламя сжигало меня, но в нем была сладость подчинения — как мед».

Гениальная книжка, нет, правда гениальная. Агата не религиозна, насколько мне известно — но она написала одно из лучших известных мне произведений о Боге и людях.

«Лаура, поймите простую вещь: если среди тех миллионов, что сходились меня послушать, Богу нужна была всего одна душа, и, чтобы получить ее, он избрал такое средство — этого уже достаточно.
— Из пушки по воробьям!
— По человеческим меркам это так. Но это наши трудности. Нам приходится применять человеческие мерки в суждениях о Боге — что справедливо, а что несправедливо. Мы не имеем ни малейшего представления, чего в действительности хочет Бог от человека, хотя весьма вероятно, что Бог требует, чтобы человек стал тем, чем он мог бы стать, но пока об этом не задумывался.
— А вы? Чего теперь Бог требует от вас?
— О, очень просто: быть обычным мужчиной. Зарабатывать на жизнь, жениться, растить детей, любить соседей».

Смирение. Что проповедник, за которым идут толпы, что женщина, боящаяся своих желаний, что мужчина, растящий сыновей. Все едино. Будь верным пути, иди по лучу. Слушай.
И все.

«Вы должны принять не только наказание, но и счастье».

Стивен Кинг, «Томминокеры»

Март 17, 2010

Не дочитала. Слишком просто, слишком, не знаю. Скучно. Ну, или попало не вовремя.

**
«Пойми правильно, Бобби. Если ты намерена поступать так, как тебе нравится, то научись не плакать по всякому поводу. Меня тошнит от твоих дурацких слез. Я знаю слабых людей, и могу сказать тебе, что ты не слабая. Зачем же казаться такой, какой ты не являешься на самом деле? Зачем стараться походить на твою сестру? Ее здесь нет, и она — не ты, и не смей мне больше ни слова говорить о ней. Перестань ныть и успокойся».

**
«Более того. Она твердо знала: здесь, в Хейвене, она гораздо нормальнее, чем была в Кливленде или Юте. Вот те несколько лет, прожитые в Юте вместе с сестрой Анной, могли свести с ума кого угодно. То, что Анна называла нормальностью, было на самом деле постоянной зависимостью от внешних обстоятельств, и личность Бобби постоянно подавлялась этой зависимостью. (…) Как ты не можешь понять, Анна, что самое ненормальное — это ограничение возможностей? Ненормально жить только по законам логики, забыв о чувствах. Понимаешь, о чем я? Нет? (…) Оставайся в своей Юте и продолжай скрипеть зубами во сне, пока они не превратятся в пыль, но перестань тревожить меня, даже мысленно».

**
Нужен; свободен; такой как есть, ага, Нарушевич прав во всем.
«Он действительно хотел побольнее уколоть ее за то, что она унижает его своей готовностью помогать ему. Он сам имеет право выбирать, как ему жить, и никто не должен вмешиваться в это».

Ну и до июля на этом художественные книжки кончились.

Стивен Кинг, «Потаенное окно, потаенный сад»

Март 8, 2010

Ну, такое. Довольно предсказуемое. Раздвоение личности, Джекил и Хайд, тьма приходит изнутри. Наказываешь себя за старые проступки, так как больше не можешь жить в страхе — нужна разрядка. Если мир долго не реагирует на твою вину, ты начинаешь показательную порку сам — только чтобы снять ожидание.

**
Помню, как для этого упросила завести кота.
«Они болтали так, словно ничего в их жизни не изменилось, говорили о крыше так, будто собирались провести следующее лето под новой кедровой кровлей, как провели последние девять летних сезонов под старой. Ах, как здорово, что у меня есть эта крыша, подумал Морт. Теперь я могу говорить с этой сукой хоть целую вечность».

**
(Не то чтобы я разделяла правильность этой формулировки, но в чеканности Кингу не откажешь никогда)
«Он обладал двумя главными качествами писателя: умением рассказывать сказку так, что вам хотелось дослушать ее до конца, даже если вы уже знаете, каким будет конец, и был так полон дерьма, что едва не скрипел».