Skip to content

Джеффри Евгенидис, «Третий пол»

Июль 17, 2009

Семейная сага в лучшем ее виде, да еще и с терапевтическими добавками.

Про человека, родившегося гермафродитом, про постепенное осознавание им себя, про взросление, про семью. Плюс история жизни нескольких поколений, плюс иммигранская тема — переезд в Америку из деревушки в Греции, плюс любовь, плюс женское, плюс мужское, плюс школа и подростковое.

Плюс тема вины, греческой трагедии, взбунтовавшихся богов, человеческого ожидания наказания и постепенного смещения этой модели мира в голове — к принятию, к восприятию отклонения от нормы не карой небесной, а — новыми возможностями. Эволюция от борьбы и попыток перебороть, «помоги мне, Господи, не дай мне стать таким» — к «дай мне силы остаться собой». Новые люди, те самые новые люди.
«У меня прекрасная жизнь», да.

Иммиграция географическая — и гендерная.
Маркесообразность. И ветер, поднимающийся в финале ветер, и ребенок, предвещающий конец рода, а здесь — перерождение, что тоже, в сущности, конец, но без обреченности.

И тема национальности, размытия ее, глобализации, ох, как это все близко, как тоскуется по этому четкому разделению, по корням, по тому, чего у нас нет уже — или есть, но вне наших унифицированных, глобализированных жизней, h&m, marks&spencer, разделение только финансовое, но не культурное. Не хочется толкать длинных телег, но их есть, и тоска есть.

Больше всего мне книжка нравилась в начале, и инцестуальной темой, и этой жизнью в маленькой деревушке среди синего неба и виноградных лоз; я читала на балконе, закинув ноги на беленую стену и переводя глаза со страниц то на синее небо, то на листву дерева, растущего по соседству, и думала о Молдавии, конечно.

«В то время национальность можно было определить по запаху. Лежа на спине с закрытыми глазами, Дездемона отчетливо ощущала луковый запах венгерки справа от себя и запах сырого мяса, исходивший от армянки слева. (А они, в свою очередь, могли определить национальность Дездемоны по запаху чеснока и йогурта)».

Это сочинение себе новой истории, новой жизни, что проще сделать в движении, оторвавшись от старого, создав себе между собой прошлым и собой будущим некий зазор — чтобы протиснуть туда новую картинку. Успешные превращения совершаются в темноте, вдали от любопытных взоров. И эти куколки шелкопряда, тонкая нить, Минотавр, темнота коконов, то, как дед и бабка ткали себе новое прошлое на корабле, превращаясь из брата с сестрой в мужа и жену, то, как кроил себя наново Калл — на дороге, опять на дороге, психика очень пластична и умеет найти выход из любой ситуации. Наше дело не мешать.

«Жених и невеста исполнили танец Исайи: переплетя руки и прижавшись друг к другу бедрами, они трижды обошли капитана, соединяя нити своих жизней в один кокон. Никакой патриархальной линейности. Мы, греки, женимся кольцами, чтобы не забывать основополагающих матримониальных истин: для того чтобы стать счастливым, надо обрести разнообразие в повторении; чтобы двигаться вперед, надо вернуться к месту исхода.

В случае моих предков это кружение выглядело следующим образом: когда они обошли палубу в первый раз, они еще были братом и сестрой; когда во второй, то уже стали женихом и невестой, а на третий превратились в мужа и жену».

И вот эта закольцованность, возврат к месту исхода, к патриархам, дарование прощения старенькой Дездемоне, всю жизнь винившей себя и ждавшей кары богов… Маркесовщина, добротная такая, но не герметичная запаянная смерть, а разомкнутое кольцо жизни.
И без чудес и воспаряющих девиц — магии хватает вокруг, хватает в том, что есть на самом деле.

Еще цитат, мне нравится эта книга:

* * *
«Вдали в лучах восходящего солнца виднелся силуэт Нью-Йорка. Он совсем не походил на город — ни куполов, ни минаретов — и им потребовалась чуть ли не минута, чтобы осознать его геометрические формы».

* * *
«- Назвать это утренним токсикозом мог только мужчина, — заявила Лина. — Он, вероятно, являлся домой только утром и тогда замечал это».

* * *
«Беременность была шлюпкой в бушующем море, из которой они никак не могли выбраться. Оставалось только привязать себя к мачтам своих кроватей и пережидать шторм».

* * *
«Это действительно походило на лабиринт. …Не вылезая из постели, она бродила по темным коридорам беременности, спотыкаясь о кости предшественниц, проделавших этот путь до нее. Сначала о кости своей матери Ефросиньи, на которую она внезапно стала походить, потом о кости теток, бабок и всех других женщин, уходящих в глубокую историю до самой праматери Евы. Теперь Дездемона физически ощущала их, разделяла с ними их боль и вздохи, их страх и опасения, их униженность и упования».

* * *
(О другой женщине)
«Беременность заставляет ее чувствовать себя чем-то животным. И она испытывает неловкость от этой порабощенности. Все происходящее кажется ей рудиментом, сохранившихся от более примитивных форм жизни. Беременность соединяет ее с низшей стадией развития, ассоциируясь с пчелиной маткой, откладывающей яйца. Она вспоминает соседскую колли, рывшую себе нору на заднем дворе прошлой весной».

* * *
«Единственным утешением оставалось радио. Теперь она не снимала наушники ни в кровати, ни в ванной. Летом она выходила с ними на улицу и усаживалась под вишней. Заполняя голову музыкой, она сбегала от собственного тела».

* * *
«…прижимать кларнет к ее коже и заполнять ее тело музыкой».

* * *
«Эмоции никогда не могут быть выражены одним словом. Я не верю в слова «радость», «печаль» или «сожаление». Возможно, лучшим доказательством патриархальности языка является именно то, что он стремится к упрощению чувств. Я бы хотел иметь в своем распоряжении сложные гибриды, длинные немецкие конструкции типа «ощущение счастья, сопутствующего катастрофе» или «разочарование от занятия любовью с собственной фантазией». Тогда я показал бы, как «страх смерти, вызываемый стареющими членами семьи» связан с «ненавистью к зеркалам, возникающей в среднем возрасте». Я хотел бы найти определения «горю, связанному с разорением ресторана» и «восторгу, вызванному появлением в комнате мини-бара». Мне никогда не хватало слов для того, чтобы описать свою жизнь, а сейчас, когда я начал эту историю, особенно».

* * *
«Мир обретает весомость, как только я становлюсь его частью. Я говорю о бинтах и намокшей вате, запахе плесени, царящем в кинотеатрах, о блохастых котах и их вонючих жилищах, о дожде, прибивающем городскую пыль, когда старые итальянцы заносят в дома свои складные стулья. До этого момента этот мир не был моим. Это была не моя Америка.
Но вот наконец в нем появился я».

* * *
«Дездемона воспринимала смерть как еще один способ эмиграции. Вместо путешествия из Турции в Америку теперь ей предстояло перебраться с земли на небеса, где Левти уже получил гражданство и приготовил для нее место».

* * *
«Как и многие любители, доктор Фил считал, что единственным предметом искусства может быть живописный пейзаж, не имеющий никакого отношения к действительности. Он рисовал моря, которые никогда не видел, и лесные избушки, в которых никогда не жил, дополняя картины фигурой, сидящей на бревне и курящей трубку».

* * *
«В то же самое время Мильтона начала преследовать странная страсть всех родителей (особенно отцов), чтобы на долю их детей выпали те же испытания, какие пережили они сами. «Служба в армии может благотворно повлиять на тебя», — заявлял он».

* * *
А эта история с Объектом, школа для девочек, рыжие волосы, веснушки, актерство, зависимость от общения — дружба днями и тайное, неназываемое по ночам, и вот эта податливость, и вспышка первого, неведомого, головокружение и счастье, подпирающее горло изнутри, — делать вид, что ничего не происходит, и, и… Вот тут отчетливо видно, кто написал «Девственниц-самоубийц», да.

* * *
«…Линейная мужская манера письма или кольцевая женская…»

* * *
«Она пользовалась карандашом для глаз и тушью, карандашом для губ, средством для маскировки дефектов кожи и средством для уменьшения ее пористости. Лицо Софи Сассун напоминало песчаную картину, которую песчинка за песчинкой создают тибетские монахи. Оно исчезало, продержавшись всего один день».

* * *
«Помню, как мы впервые разделись друг перед другом. Было такое ощущение, что снимаем с себя бинты».

* * *
«Сознание — жестокий цензор. Оно стирает все ненужное. Со стороны можно наблюдать и сравнивать. Когда оказываешься внутри, не может быть и речи о сравнениях».

* * *
«Дети учатся говорить по-мужски или по-женски точно так же, как они учатся пользоваться английским или французским».

* * *
«Фотограф не просит меня улыбнуться. Издатели все равно закроют мне лицо. Перевертыш: фиговый листок, скрывающий личность и обнажающий стыд».
(Эта анонимность повторится потом в бассейне, комнатке, где зрители смотрят сквозь воду только на гениталии «уродца», лицо его им без надобности. И то, как он все-таки поднырнет, набравшись смелости взглянуть в глаза зрителям — и не увидит в них ни брезгливости, ни презрения. Возбуждение и любопытство)

* * *
«Я тогда еще не понимал, что жизнь направлена не в будущее, а в прошлое, заставляя человека двигаться в сторону детства, в тот период времени, когда он еще не родился, пока он не достигает единения с усопшими».

Жизнь, жизнь, ежедневная ее разворачивающаяся тайна, и любое «я», любое личное — только часть, и уважения заслуживает уже за одно только это, и принимать его легко, как цвет одной из нитей пестрого ковра со сложнейшим узором.

Реклама
No comments yet

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: